Оглавление


Введение


I
Подготовка к первому показательному процессу

Процессами, последовавшими за убийством Кирова, Сталин далеко не достиг своих целей. Непосредственным организатором убийства была объявлена группа из 13 молодых "зиновьевцев", расстрелянная в декабре 1934 года по делу т. н. "ленинградского центра". Зиновьев, Каменев и другие лидеры бывшей ленинградской оппозиции, осуждённые в январе 1935 года по делу "московского центра", были признаны виновными лишь в том, что своими "контрреволюционными" разговорами они "объективно" способствовали разжиганию террористических настроений у своих ленинградских единомышленников.

"Послекировские" процессы 1934-1935 годов не смогли протянуть нити от "зиновьевцев" к "троцкистам" и прежде всего к самому Троцкому. Между тем Сталину нужно было во что бы то ни стало обвинить Троцкого и троцкистов в террористической деятельности. Эта версия была изложена в рукописи Ежова "От фракционности к открытой контрреволюции", где утверждалось: "Нет никакого сомнения, что троцкисты были осведомлены и о террористической стороне деятельности зиновьевской организации. Больше того, показаниями отдельных зиновьевцев на следствии об убийстве т. Кирова и при последующих арестах зиновьевцев и троцкистов устанавливается, что последние тоже стали на путь террористических групп"[1].

"Труд" Ежова, представленный Сталину в мае 1935 года и отредактированный последним, не увидел света. Однако его основные установки были положены в основу указаний органам НКВД. В середине 1935 года Ежов заявил заместителю наркома внутренних дел Агранову, что "по его мнению и мнению ЦК партии, в стране существует не вскрытый центр троцкистов", и "дал санкцию на производство операции по троцкистам в Москве". По словам Агранова, начальник секретно-политического отдела НКВД Молчанов, которому было поручено проведение этой операции, действовал без присущей "органам" оперативности, поскольку считал, что "никакого серьёзного троцкистского подполья в Москве нет"[2].

9 февраля заместитель наркома внутренних дел Прокофьев направил местным органам НКВД директиву, в которой говорилось о "возросшей активности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного подполья и наличии подпольных террористических формирований среди них". Директива требовала "ликвидации без остатка всего троцкистско-зиновьевского подполья" и вскрытия "всех организационных связей троцкистов и зиновьевцев"[3].

Получив 23 февраля донесение Прокофьева о новой серии арестов и об изъятии у одного из арестованных архива Троцкого периода 1927 года, Сталин оформил решением Политбюро подключение к следствию Ежова. Как сообщил Ежов на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года, "виновником раскрытия дела ("троцкистско-зиновьевского центра" - В. Р.) был по существу т. Сталин, который, получив... материалы, в резолюции написал: "Чрезвычайно важное дело, предлагаю троцкистский архив передать Ежову, во-вторых, назначить Ежова наблюдать за следствием, чтобы следствие вела ЧК вместе с Ежовым". "Я эту директиву понимаю так, - добавлял к этому Ежов, - что надо реализовать её во что бы то ни стало, и сколько было у меня сил, я нажимал. Должен здесь сказать, что я встречал не только лойяльные сопротивления (так в тексте - В. Р.), но иногда и прямое противодействие"[4].

Это "противодействие" шло прежде всего от Ягоды, обеспокоенного тем, что усилия Ежова были направлены на "доказательство" наличия троцкистского заговора с начала 30-х годов и, следовательно, "провалов" в работе ягодинского аппарата. Восприняв подключение Ежова к следствию как выражение недоверия Сталина к руководству НКВД, Ягода направил директиву органам госбезопасности об ужесточении репрессий по отношению к "троцкистам". Однако в это время сталинский замысел организации процесса "троцкистско-зиновьевского центра", по-видимому, оставался тайной не только для членов Политбюро, но и для Ягоды.

Первым среди участников будущего процесса был арестован политэмигрант Валентин Ольберг. В отличие от других эмигрантов, выведенных на процесс, он действительно встречался с Седовым и вёл переписку с Троцким. В Гарвардском архиве хранится переписка Троцкого и Седова с Ольбергом, в которой идёт речь о распространении "Бюллетеня оппозиции" в различных странах, включая СССР, и о деятельности немецкой группы левой оппозиции[5]. Однако уже в 1930 году Троцкий отклонил предложение Ольберга приехать в Принкипо для того, чтобы стать его секретарём. Это произошло потому, что берлинские друзья Троцкого хорошо знавшие Ольберга, считали его "если не агентом ГПУ, то кандидатом в агенты"[6].

По свидетельству А. Орлова, Ольберг ещё в конце 20-х годов был завербован ОГПУ и вёл агентурную деятельность среди зарубежных групп левой оппозиции. Затем он был отозван в Советский Союз и в 1935 году направлен в Горьковский пединститут, где "органы" напали на след нелегального кружка по изучению работ Ленина и Троцкого.

В 1935 году парижская комиссия по контррасследованию московских процессов получила показания от матери Ольберга. Из них явствует, что, помимо В. Ольберга, в СССР эмигрировал и его брат Павел, работавший в Горьком инженером. В письмах матери П. Ольберг с энтузиазмом рассказывал о своих впечатлениях об СССР и о получении советского гражданства[7]. 5 января 1936 года (в один день со своим братом) он был арестован, а в октябре того же года расстрелян вместе с большой группой "троцкистов" из Москвы, Горького и других городов (в числе этой группы был зять Троцкого Платон Волков - к моменту ареста рабочий в Омске)[8].

Валентин Ольберг, как говорилось на февральско-мартовском пленуме, "был известен органам НКВД уже в 1931 году". Более того - в распоряжении "органов" находились переданные в том же году зарубежным агентом ГПУ письма Троцкого к Ольбергу[9]. Тот факт, что Ольберг после всего этого не был арестован, может быть объяснён только тем, что ОГПУ рассматривало его как весьма ценного агента и надеялось на его более тесное внедрение в окружение Троцкого.

После первых допросов В. Ольберг направил заявление следователю, в котором писал: "Я, кажется, могу оговорить себя и сделать всё, лишь бы положить конец мукам. Но я явно не в силах возвести на самого себя поклёп и сказать заведомую ложь, т. е. что я троцкист, эмиссар Троцкого и т. д."[10]. Однако уже спустя месяц Ольберг "признался" в том, что прибыл из-за границы с заданием Троцкого и завербовал в террористическую организацию многих преподавателей и студентов Горьковского пединститута. Все названные им лица были привезены в Москву и 3 октября 1936 года были расстреляны.

На февральско-мартовском пленуме Ежов датировал начало следствия по делу "объединённого троцкистско-зиновьевского центра" декабрём 1935 года. В начале 1936 года это дело "стало понемножку разворачиваться, затем материалы первые поступили (из НКВД) в ЦК". Однако Молчанов, непосредственно отвечавший за ведение дел троцкистов, считал Ольберга "эмиссаром-одиночкой". Поэтому он собирался провести суд над Ольбергом и на этом завершить данное дело[11].

Несколько позже Ягода и Молчанов сочли, что будет достаточно "связать" Ольберга с И. Н. Смирновым, доставленным в апреле 1936 года из политизолятора во внутреннюю тюрьму ГПУ. По словам Агранова, Молчанов хотел "закончить следствие ещё в апреле 1936 г., доказывая, что вскрытая террористическая группа Шемелева-Ольберга-Сафоновой, связанная с И. Н. Смирновым, и является всесоюзным троцкистским центром и что со вскрытием этого центра действующий троцкистский актив уже ликвидирован. Ягода, а затем и Молчанов утверждали вместе с тем, что лично Троцкий безусловно никакой непосредственной связи с представителями троцкистского центра в СССР не имел"[12].

Узнав о такой позиции Молчанова и Ягоды, Сталин "учуял в этом (деле) что-то неладное и дал указание продолжать его". Во исполнение этого указания Ежов устроил встречу с Аграновым, носившую конспиративный от Ягоды и Молчанова характер ("Я вызвал Агранова к себе на дачу в выходной день под видом того, чтобы погулять"). На этой встрече Ежов передал Агранову "указания т. Сталина на ошибки, допущенные следствием по делу троцкистов, и поручил принять меры к тому, чтобы вскрыть подлинный троцкистский центр, выявить до конца ещё не вскрытую террористическую банду и личную роль Троцкого во всём этом деле". Ежов назвал Агранову имена "прямых кадровиков Троцкого", прежде всего Дрейцера. "После долгого разговора, довольно конкретного так и порешили - он (Агранов) пошёл в Московскую область (т. е. в УНКВД по Московской области - В. Р.) и вместе с москвичами они взяли Дрейцера и сразу же прорвалось"[13].

Дрейцер был доставлен в мае во внутреннюю тюрьму НКВД из Челябинской области, где он работал заместителем директора завода "Магнезит". Вслед за ним был арестован бывший заведующий секретариатом Зиновьева Пикель. Они были переданы следователю Радзивиловскому, по словам которого, "исключительно тяжёлая работа в течение трёх недель над Дрейцером и Пикелем привела к тому, что они начали давать показания"[14]. Однако эти показания Ягода считал явной выдумкой. На протоколах допросов Дрейцера, где говорилось о получении последним террористических директив от Троцкого, он писал: "неверно", "чепуха", "ерунда", "не может быть"[15].

Из этих же посылок Ягода исходил в своём сообщении о "троцкистском заговоре" на июньском (1936 год) пленуме ЦК, где он категорически отрицал связь "террористического центра" с Троцким. Выступивший на пленуме Сталин "восполнил" эти "пробелы" доклада Ягоды. Вспоминая об этом выступлении, Ежов на февральско-мартовском пленуме говорил: "Я чувствую, что в аппарате (НКВД) что-то пружинит с Троцким, а т. Сталину яснее ясного было. Из выступления т. Сталина прямо был поставлен вопрос, что тут рука Троцкого, надо ловить его за руку"[16].

19 июня Ягода и Вышинский представили Сталину список из 82 троцкистов, которых они считали возможным привлечь к суду как участников террористической деятельности. Однако Сталин потребовал объединить троцкистов с зиновьевцами и подготовить соответствующий открытый процесс.

После этого было возобновлено завершённое в мае следствие по делу Ольберга, от которого теперь были получены показания о его связях с гестапо. Аналогичные показания были получены от арестованных в июне четырёх других политэмигрантов.

В середине июля в Москву для переследствия были привезены из политизолятора Зиновьев и Каменев. К этому времени Зиновьев, проведший полтора года в тюрьме, находился в состоянии глубокой депрессии и деморализованности. Начиная с весны 1935 года, он неоднократно обращался с письмами к Сталину, в которых, в частности, говорилось: "В моей душе горит одно желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это... Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели же Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял всё, что я готов сделать всё, чтобы заслужить прощение, снисхождение". 10 июля 1935 года Зиновьев обратился к руководству НКВД с просьбой перевести его в концлагерь "с возможностью работы и передвижения", поскольку ему казалось, что только там он "хоть некоторое время мог бы протянуть".

О том, насколько Зиновьев не понимал смысла происходящего, свидетельствует его письмо Сталину, посланное 12 июля 1936 года из московской тюрьмы. В нём Зиновьев обращался с "горячей просьбой": издать его книгу воспоминаний, написанную в политизоляторе, и помочь его семье, особенно сыну, которого он называл "талантливым марксистом, с жилкой ученого"[17].

С 1935 года Сталину удалось посеять взаимную неприязнь между Зиновьевым и Каменевым. О стойком недоброжелательном отношении к Зиновьеву, которое возникло у Каменева, свидетельствует его переписка с женой Т. Глебовой, остававшейся на свободе. В письме от 12 ноября 1935 года Глебова, исключённая из партии за "потерю партийной бдительности", упрекала мужа, находившегося в политизоляторе, в том, что она "оказалась обманщицей перед партией", поскольку до процесса "Московского центра" ручалась "своей партийной жизнью и честью" за "безусловную непричастность" Каменева "к какой бы то ни было политической антипартийной связи с зиновьевцами". В это письмо, подлежащее обязательной перлюстрации, Глебова включила косвенный донос на Зиновьева, выражая раскаяние по поводу того, что, "слыша летом 1932 года хныкание Зиновьева и даже его контрреволюционную фразу о неправильности руководства колхозным движением, не поступила по-партийному (т. е. не донесла на Зиновьева - В. Р.),а выразила своё возмущение лишь тебе". В письме Глебовой рассказывалось и о том, что их семилетний сын, случайно найдя игру, подаренную ему Зиновьевым, "буквально затрясся и побледнел: "Я выброшу её, ведь её подарил мне ненавистный человек. А он летом гораздо больше видел их (Зиновьева и его жену - В. Р.), чем нас, и любил их".

В ответном письме Каменев писал, что Зиновьев и его жена - "для меня мертвые люди, как и для Велика, они мне "ненавистны" и, вероятно, с большим основанием"[18].

В ходе переследствия Зиновьев и Каменев были вновь объединены Сталиным и поставлены перед необходимостью принять общее решение. Вначале они решительно отвергали предъявленные им обвинения. Особенно мужественно вёл себя Каменев, который заявил допрашивавшему его начальнику экономического отдела ГУГБ (Главного управления госбезопасности) НКВД Миронову: "Вы наблюдаете сейчас термидор в чистом виде. Французская революция преподала нам хороший урок, но мы не сумели воспользоваться им. Мы не знали, как уберечь нашу революцию от термидора. Именно в этом - наша главная ошибка, за которую история нас осудит". Когда Каменеву было предъявлено показание о конспиративной встрече на его квартире с Рейнгольдом, Каменев заявил: из дневника круглосуточного наружного наблюдения, которое велось за его квартирой, и из допроса сотрудника ОГПУ, который неотлучно находился на ней под видом охранника, легко установить, что Рейнгольд ни разу не посещал его. Наконец, Каменев пригрозил Миронову, что в случае дальнейших провокаций он потребует вызвать на суд Медведя и других бывших руководителей ленинградского УНКВД и сам задаст им вопросы об обстоятельствах убийства Кирова[19].

Понятно, что сообщения о поведении Каменева на следствии должны были вызвать у Сталина приступ жестокой ярости. Как вспоминал Орлов, "даже верхушка НКВД, знавшая коварство и безжалостность Сталина, была поражена той звериной ненавистью, которую он проявил в отношении старых большевиков, Каменева, Зиновьева и Смирнова". Хотя Ягода и его помощники далеко прошли по пути перерождения и имели богатый опыт в преследовании оппозиционеров, "имена Зиновьева, Каменева, Смирнова и в особенности Троцкого по-прежнему обладали для них магической силой"[20]. Они считали, что Сталин не посмеет расстрелять старых большевиков и ограничится тем, чтобы их публично опозорить.

Жена Прокофьева рассказывала в лагере А. М. Лариной, что Сталин заявил Ягоде: "Плохо работаете, Генрих Григорьевич, мне уже достоверно известно, что Киров был убит по заданию Зиновьева и Каменева, а вы до сих пор этого не можете доказать! Пытать их надо, чтобы они, наконец, правду сказали и раскрыли все свои связи". Передавая эти слова Прокофьеву, Ягода разрыдался[21].

Получив сообщение о "запирательстве" Каменева и Зиновьева, Сталин поручил вести их дальнейшие допросы Ежову, который ясно дал понять подследственным, что им предлагается принять участие в судебном подлоге. Его политическую необходимость Ежов объяснил Зиновьеву следующим образом: советская разведка перехватила документы германского генштаба, которые свидетельствуют о намерении Германии и Японии ближайшей весной напасть на Советский Союз. Поэтому больше, чем когда-либо, необходима поддержка международным пролетариатом "отечества всех трудящихся". Этому мешает Троцкий своей "антисоветской пропагандой". Зиновьев должен "помочь партии нанести по Троцкому и его банде сокрушительный удар, чтобы отогнать рабочих от его контрреволюционной организации на пушечный выстрел"[22].

Вслед за этим Ежов объявил Зиновьеву, что от его поведения на суде зависит жизнь тысяч бывших оппозиционеров. Повторив те же аргументы Каменеву, Ежов в качестве дополнительной угрозы заявил последнему о возможности расправы с его старшим сыном, находившимся в тюрьме с марта 1935 года. Он предъявил Каменеву показание Рейнгольда, что тот вместе с сыном Каменева выслеживал машины Сталина и Ворошилова для организации террористических актов. Обещание сохранить жизнь старшему сыну явилось одним из главных мотивов, побудивших Каменева к "признаниям". Тем не менее не только старший сын Каменева, но и его средний сын, шестнадцатилетний Юрий, были расстреляны в 1938-1939 годах.

В воспоминаниях Орлова, подробно описавшего весь ход следствия, его методы и механизмы, не говорится о применении прямых истязаний по отношению к Каменеву и Зиновьеву. Примененные к ним "методы физического воздействия" ограничились тем, что их поместили в камеры, где в жаркие летние дни было включено центральное отопление. Невыносимые жара и духота особенно тяжело переносились Зиновьевым, который испытывал тяжкие страдания от астмы и приступов колик в печени, причём оказываемое ему "лечение" только усугубляло его муки.

Зиновьев первым проявил готовность к сговору со Сталиным. После продолжавшегося целую ночь допроса, проведённого Ежовым и Молчановым, он обратился к ним с просьбой организовать ему встречу наедине с Каменевым. В беседе, которая, разумеется, прослушивалась, Зиновьев убедил Каменева дать требуемые показания на суде, если переданное Ежовым от имени Сталина обещание сохранить им и другим оппозиционерам жизнь будет подтверждено лично Сталиным в присутствии всех членов Политбюро.

Вскоре после этого Зиновьева и Каменева доставили в Кремль, где они были приняты Сталиным и Ворошиловым. Когда Каменев сказал, что им была обещана встреча со всем составом Политбюро, Сталин ответил, что он и Ворошилов являются "комиссией", выделенной Политбюро для переговоров с ними.

Зиновьев напомнил, что перед процессом 1935 года Ежов от имени Сталина заверил их, что этот процесс будет последней жертвой, на которую им придётся пойти "ради партии". Он со слезами пытался убедить Сталина, что новый процесс бросит на Советский Союз и большевистскую партию несмываемое пятно: "Вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей Ленина беспринципными бандитами, а партию представить змеиным гнездом интриг, предательств и убийств (главные подсудимые предстоящего процесса были в глазах мирового общественного мнения олицетворением большевизма - В. Р.)". На это Сталин ответил, что готовящийся процесс направлен не против Зиновьева и Каменева, а против "заклятого врага партии" Троцкого. "Если мы их не расстреляли - продолжал он, говоря о Зиновьеве и Каменеве в третьем лице, - когда они активно боролись против ЦК, то почему же мы их должны расстрелять после того, как они помогут ЦК в его борьбе против Троцкого. Товарищи также забывают, что мы, большевики, являемся учениками и последователями Ленина и что мы не хотим проливать крови старых партийцев, какие бы тяжёлые грехи за ними не числились".

Присутствовавший при переговорах Миронов рассказывал Орлову, что эта тирада, в которой Сталин назвал Зиновьева и Каменева товарищами, была произнесена им с глубоким чувством и прозвучала искренне и убедительно. Даже Миронов, лучше других знавший о лютой ненависти Сталина к Зиновьеву и Каменеву, поверил после этих слов, что Сталин не допустит их расстрела.

Выслушав Сталина, Каменев сказал, что они согласны дать показания на суде при условии, что никто из подсудимых не будет расстрелян, семьи их не будут подвергаться преследованиям и за прошлую оппозиционную деятельность никому не будут выноситься смертные приговоры. Сталин заверил, что всё это "само собой разумеется"[23].

До недавнего времени воспоминания Орлова были единственным свидетельством о встрече "комиссии Политбюро" с Зиновьевым и Каменевым. Лишь в конце 80-х годов данный факт был подтверждён Кагановичем, который в доверительной беседе с писателем Чуевым заявил: "Я знаю, что был приём Зиновьева и Каменева... Сталин и Ворошилов были. Я не был на том приёме. Я знаю, что Зиновьев и Каменев просили пощады. Уже будучи арестованными... Видимо, шёл такой разговор, что должны признать свою вину..."[24].

После этого "приёма" Зиновьева и Каменева перевели в удобные камеры, начали серьёзно лечить, хорошо кормить и разрешили им читать книги, но, разумеется, не газеты, где после сообщения о предстоящем процессе стали публиковаться "требования трудящихся" о вынесении им смертного приговора.

Более сложной задачей оказалось получение признательных показаний от Смирнова и Мрачковского, которые были широко известны в партии своей героической биографией. Мрачковский вырос в семье народовольцев и с юных лет принимал активное участие в революционном движении. И. Н. Смирнов, член партии с её основания, руководил во время гражданской войны армией, разгромившей Колчака.

На протяжении нескольких месяцев Смирнов и Мрачковский упорно отказывались от каких бы то ни было признаний. По словам Вышинского, весь допрос Смирнова от 20 мая состоял из слов: "Я это отрицаю, ещё раз отрицаю, отрицаю"[25].

Мрачковского дважды возили к Сталину, который обещал ему в случае "правильного" поведения на суде направить его руководить промышленностью на Урале[26*]. Оба раза Мрачковский ответил решительным отказом. После этого следователем по его делу был назначен начальник иностранного отдела НКВД Слуцкий, который вскоре рассказал В. Кривицкому о "своём опыте в качестве инквизитора". По словам Слуцкого, он вёл допрос Мрачковского непрерывно на протяжении 90 часов. Во время допроса каждые два часа раздавался звонок от секретаря Сталина, спрашивавшего, удалось ли "уломать" Мрачковского[27].

Аналогичное свидетельство ("Допросы в течение 90 часов. Замечание Слуцкого о Мрачковском") содержалось в "Записках" Игнатия Райсса (см. гл. XL), опубликованных в "Бюллетене оппозиции". В примечаниях к этой записи редакция Бюллетеня, ссылаясь на её устную расшифровку Райссом, указывала: "Чтобы сломить Мрачковского, ГПУ подвергало его беспрерывным допросам, доходящим до 90 часов подряд! Такой же "метод" применялся к И. Н. Смирнову, оказавшему наибольшее сопротивление"[28].

В начале допроса Мрачковский заявил Слуцкому: "Можете передать Сталину, что я ненавижу его. Он - предатель. Они приводили меня к Молотову, который тоже хотел подкупить меня. Я плюнул ему в лицо". В ходе дальнейшего допроса, превратившегося в политический диалог между следователем и арестованным, Слуцкий предъявил Мрачковскому показания других обвиняемых в качестве доказательства того, насколько "низко они пали, находясь в оппозиции советской системе". Дни и ночи проходили в спорах о политической ситуации в Советском Союзе. В итоге Мрачковский согласился со Слуцким в том, что в стране существует глубокое недовольство, которое, не будучи направляемо изнутри партии, может привести советский строй к гибели; в то же время не существует достаточно сильной партийной группировки, способной изменить сложившийся режим и свергнуть Сталина. "Я довел его до того, что он начал рыдать, - рассказывал Слуцкий Кривицкому, - Я рыдал с ним, когда мы пришли к выводу, что всё потеряно, что единственное, что можно было сделать, это предпринять отчаянное усилие предупредить тщетную борьбу недовольных "признаниями" лидеров оппозиции".

После этого Мрачковский попросил дать ему свидание со Смирновым, его близким другом и соратником по фронтам гражданской войны. Во время этого свидания Мрачковский сказал: "Иван Никитич, дадим им то, чего они хотят. Это надо сделать". После решительного отказа Смирнова пойти на такую сделку Мрачковский "опять стал неподатливым и раздраженным. Он стал вновь называть Сталина предателем. Однако к концу четвёртого дня он подписал полное признание". Свой рассказ о допросе Мрачковского Слуцкий завершил словами: целую неделю после допроса "я не мог работать, чувствовал, что не могу дальше жить"[29].

Рассказ Кривицкого находит известное подтверждение в материалах дела Мрачковского, где имеются семь протоколов допросов, из которых шесть были заранее подготовлены и отпечатаны на машинке[30*]. Все эти протоколы Мрачковский подписал без всяких поправок, за единственным исключением. Против фразы о связях с заграничным троцкистским центром он написал: "Я прошу предъявить мне Ваши доказательства существования связи нашей организации с Л. Троцким"[31]. Можно предположить, что, согласившись опорочить себя, Мрачковский ещё долго не соглашался опорочить Троцкого своими показаниями о руководстве последним террористической деятельностью.

Для воздействия на Смирнова была использована его бывшая жена Сафонова, которая на очных ставках умоляла его спасти жизнь им обоим, "подчинившись требованиям Политбюро". Провокаторскую роль Сафонова продолжала играть и на процессе, где она выступала в качестве свидетеля. В итоге она оказалась единственной из десятков лиц, упоминавшихся на процессе, которая не только избежала расстрела, но и была выпущена на свободу. В конце 30-х годов она работала в Грозном, профессором Чечено-Ингушского педагогического института. Здесь она, по свидетельству А. Авторханова, продолжала выполнять задания НКВД, в частности, давая "научную экспертизу" по поводу книг, якобы содержавших "идеологическое вредительство"[32].

В отличие от Сафоновой, многие из 160 человек, расстрелянных после процесса по обвинению в подготовке террористических актов по заданиям "центра", не признали себя виновными. Особенно мужественно вёл себя, по словам Орлова, молодой политэмигрант З. Фридман, имя которого упоминалось на процессе в числе "террористов". Он был расстрелян в октябре 1936 года по групповому делу "террористической организации" - вместе с преподавателями Горьковского пединститута[33].

Судя по указанным в судебном отчёте номерам следственных дел и числу страниц в них, наиболее активно "сотрудничали" со следствием выведенные на процесс пять молодых эмигрантов, показания каждого из которых составляли сотни страниц. Показания же главных подсудимых - старых большевиков ограничивались несколькими страницами и были получены только в конце июля - начале августа.

7 августа Вышинский представил Сталину первый вариант обвинительного заключения, согласно которому предполагалось судить 12 человек. Сталин дополнил этот список именами М. И. Лурье и Н. Л. Лурье и вычеркнул из текста все ссылки на те показания старых большевиков, в которых давались оценки положения в партии и стране, побудившего их к продолжению оппозиционной деятельности.

Спустя три дня Сталину был представлен новый вариант обвинительного заключения, в котором значилось 14 подсудимых. Сталин переделал и этот текст и вновь дополнил список обвиняемых - на этот раз именами Евдокимова и Тер-Ваганяна[34].

Сталин сделал несколько приписок к показаниям обвиняемых, которые они должны были подтвердить на суде. Он потребовал, чтобы Рейнгольд сформулировал якобы полученную им от Зиновьева террористическую установку следующим образом: "Мало срубить дуб (т. е. Сталина - В. Р.), надо срубить все молодые поддубки, которые около дуба растут". Другая "образная" приписка вкладывала в уста Каменева такое выражение: "Сталинское руководство сделалось прочным, как гранит, и глупо было бы надеяться, что этот гранит даст трещину. Значит, надо его расколоть"[35].

Ещё до публикации каких-либо сообщений о предстоящем процессе Сталин решил подготовить к нему партию. 29 июля для зачтения во всех первичных парторганизациях было направлено закрытое письмо ЦК "О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока". В подготовленный Ежовым проект письма Сталин внёс многочисленные исправления и дополнения. На первой странице он вписал, что ранее "не была вскрыта роль троцкистов в деле убийства тов. Кирова" и что теперь "считается установленным, что зиновьевцы проводили свою террористическую практику в прямом блоке с Троцким и троцкистами". В развитие этой мысли в письме утверждалось, что после убийства Кирова и "разгрома в связи с этим троцкистско-зиновьевского центра Троцкий берёт на себя всё руководство террористической деятельностью в СССР"[36].

Если Ежов сводил "основную и главную задачу "центра" к убийству Сталина, то Сталин сформулировал её как "убийство товарищей Сталина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева"[37]. Можно полагать, что Сталин намеренно перенёс акцент исключительно с собственной персоны на целую группу партийных руководителей, включавшую тех, кто пользовался неподдельной симпатией партийных и рабочих масс.

Письмо, призванное создать впечатление особой доверительности, с которой данная информация сообщалась только членам партии, заканчивалось требованием к "каждому большевику" "распознавать врага партии, как бы хорошо он ни был замаскирован"[38].

Завершив подготовку процесса, Сталин был настолько уверен в его результате, что до его начала отправился на отдых в Сочи. Контроль за ходом суда был поручен Кагановичу, которому Ульрих представлял для согласования различные варианты приговора. После рассмотрения Кагановичем последнего варианта в него были внесены окончательные поправки. При этом Каганович включил на одной из страниц текста собственную фамилию в перечень лиц, против которых готовились террористические акты. Ещё до окончания суда приговор был направлен Кагановичем для ознакомления Сталину в Сочи.


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. М., 1991. С. 175.<<

[2] Вопросы истории. 1994. № 12. С. 16-17.<<

[3] Реабилитация. С. 176.<<

[4] Вопросы истории. 1995. № 2. С. 17.<<

[5] Trotsky Archives. Houghton Library, Harvard University (далее - Архив Троцкого). №№ 9437-9442, 3664-3674, 12881-12886.<<

[6] Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. М., 1994. С. 145.<<

[7] Архив Троцкого. №№ 15204, 15205, 15199.<<

[8] Расстрельные списки. Вып. 1. М., 1993. С. 27, 32.<<

[9] Вопросы истории. 1995. № 2. С. 17.<<

[10] Реабилитация. С. 180.<<

[11] Вопросы истории. 1994. № 10. С. 26; 1995. № 2. С. 18.<<

[12] Вопросы истории. 1994. № 12. С. 17.<<

[13] Вопросы истории. 1994. № 12. С. 18.<<

[14] Реабилитация. С. 179.<<

[15] Вопросы истории. 1994. № 12. С. 18; Реабилитация. С. 179.<<

[16] Вопросы истории. 1995. № 2. С. 18.<<

[17] Реабилитация. С. 184-185.<<

[18] Известия. 1990. 21 марта.<<

[19] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. М., 1991. С. 121, 129.<<

[20] Там же. С. 124, 137.<<

[21] Ларина А. М. Незабываемое. М., 1989. С. 66.<<

[22] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 126-127.<<

[23] Там же. С. 135-136.<<

[24] Чуев Ф. Так говорил Каганович. Исповедь сталинского апостола. М., 1992. С. 140.<<

[25] Вышинский А. Я. Судебные речи. М., 1955. С. 419.<<

[26*] По свидетельству Орлова, Сталин, стремясь оторвать Мрачковского от оппозиции, ещё в 1932 году говорил ему: "Порви с ними, что тебя, прославленного рабочего человека, связывает с этим еврейским синедрионом" (Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 110).<<

[27] Кривицкий В. "Я был агентом Сталина". М., 1991. С. 216.<<

[28] Бюллетень оппозиции. 1937. № 60-61. С. 13.<<

[29] Кривицкий В. "Я был агентом Сталина". С. 217-219.<<

[30*] В речи на февральско-мартовском пленуме Ежов говорил: "Я должен прямо сказать, что существовала такая практика: прежде чем протокол давать на подпись обвиняемому, его вначале просматривал следователь, потом передавал начальству повыше, а важные протоколы доходили даже до наркома (т. е. Ягоды - В. Р.). Нарком вносил указания, говорил, что надо записывать так, а не этак, а потом протокол давали подписывать обвиняемому" (Вопросы истории. 1995. № 2. С. 16).<<

[31] Реабилитация. С. 185.<<

[32] Октябрь. 1992. № 8. С. 167.<<

[33] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 103; Расстрельные списки. М., 1993. С. 26.<<

[34] Реабилитация. С. 187.<<

[35] Орлов А. Тайная , история сталинских преступлений. С. 81; Правда. 1936. 20 августа.<<

[36] Реабилитация. С. 186, 201, 202, 205.<<

[37] Там же. С. 186.<<

[38] Там же. С. 210.<<


Глава II


Используются технологии uCoz